«Все просто хотят счастья, но каждый его понимает по-своему»
В проекте TheatreHD – киноверсия спектакля «Лес». К началу второй, экранной жизни трагикомедии Александра Островского постановщик Егор Перегудов рассказывает о силе воды, театральных слезах и прозрачной грани между добром и злом.
Начнем с неизбежного вопроса: почему Островский? Чем он важен для вас, и чем он, как вам кажется, цепляет зрителя сейчас, в наше быстрое время? Ведь Островский, в первую очередь, ассоциируется у зрителя с именем и стилем Малого театра.
Егор Перегудов Я убежден, что Островского нельзя, неправильно воспринимать только в эстетике того театра, в котором он работал и ставился. Мы же не воспринимаем Шекспира как драматурга, который может существовать только в эстетике театра «Глобус», или Мольера – только в эстетике родного «Пале-Рояля». Да, Островскому в этом отношении не очень повезло. Он, если так можно выразиться, «прилип» к стилю Малого театра XIX века. Несмотря на то, что его от этого стиля отрывали большие режиссеры – и Мейерхольд, и Станиславский! Тем не менее, он по-прежнему ассоциируется у людей с тем типом театра, с определенной эстетикой.
В этом нет ничего плохого. Замечательно, что существует Дом Островского, где сохраняются традиции, где играют так, как играли при его жизни. Но он, как талантливый, гениальный драматург, гораздо больше, чем эстетика своего времени. Я его воспринимаю как поэтического драматурга, в первую очередь. Конечно, сюжетные линии были завязаны на реалиях того времени, ориентированы на то, на что должна/хочет приходить публика. Потому что и он, и артисты, для которых он писал, этим зарабатывали, с этого жили. Жили не очень богато, надо сказать. Но поэзия его языка и образный ряд, мне кажется, больше, чем сюжеты, шире, чем бытописание жизни купцов и помещиков. Проблемы-то остались все теми же.
В «Лесе» мы подходим к Островскому с этой, более широкой, точки зрения. Формально наш спектакль был приурочен к памятным датам. Отмечалось 200 лет со дня рождения Островского, а также 100 лет со дня постановки в нашем театре «Доходного места» Мейерхольда. Позднее Мейерхольд уже у себя в театре поставил «Лес». И это был легендарный спектакль, который сыграли больше 1000 раз. Но поиск своего подхода к Островскому, способа работы с его языком, Мейерхольд начал у нас в театре, в «Доходном месте». И мы провели вот такую параллель между важными для театрального мира датами и приурочили к ним наш «Лес».
Надо сказать, что пьеса в нашей интерпретации существенно перемонтирована. Нет, ничего не дописано, ничего не добавлено к тексту Островского. Изменения коснулись именно композиции: тут как раз ничего не поделать, зритель XXI столетия воспитан на современном монтаже, на фильмах и сериалах, у которых скорость рассказывания историй другая. Поэтому мы, кстати, тоже вслед за Мейерхольдом, который заметно перекомпоновал эту историю – а он, кстати, делал спектакль к столетию Островского – поменяли структуру истории с тем, чтобы она смотрелась чуть более динамичной. Хотя по меркам современного зрителя это все равно классический Островский, это все равно небыстрое рассказывание истории. Но это живая классика.
Собственно, примерно так можно описать мой подход к репертуару театра сейчас. Я стараюсь делать так, чтобы найти эту тонкую грань – между тем, что театр не должен быть скучным и должен эмоционально на тебя воздействовать, но при этом воздействовать не какими-то скандальными способами, без коверканья смыслов и дописывания авторского текста.
И все же в спектакле есть то, что от Островского уходит – это финал, неожиданная гибель трагика. Почему ваш спектакль заканчивается именно так? Для Несчастливцева это исход – спасение из мира, где ему нет места, или судьба?
ЕП Я бы сформулировал иначе. Именно Несчастливцев – главный герой нашего спектакля. А как в русской традиции человек становится героем? Он должен умереть. Ничего не поделаешь: не умрет – героем не станет. Но этот финал, гибель от случайного выстрела, финал скорее философский, чем эмоциональный. Он сделан не для того, чтобы зрителям стало его жалко, как, скажем, Катерину в «Грозе»: когда у человека нет выхода, и он принимает решение, и ты ему сочувствуешь. Здесь это случайность.
Отчасти как чеховское ружье, которое маячило, маячило и выстрелило. С другой стороны, вот персонажи сели за стол, замкнули круг, и ему в этом круге места нет.
ЕП Да, ему и не было никогда места в этом круге. Не обязательно воспринимать финал буквально. Выстрел не означает, что он погиб здесь и сейчас. Ну, он пошел бы дальше. Он мог замерзнуть, утонуть, с ним могло что угодно случиться – но, мне кажется, он не мог дожить до старости. Знаете, бывает такое ощущение, что ты не можешь представить себе человека старым. Вот Пушкина, например, никак не получается представить в таком возрасте, до которого дожил Толстой.
Да, ваша логика понятна. В общем-то у Островского финал размыт. Что будет с героями дальше? Да, со временем Раисе Павловне наверняка «аукнется» её выбор, но здесь и сейчас расплата за причиненное зло не случается. И вот, кстати, о зле. Ваша (и Анны Ардовой) Гурмыжская кажется обычным человеком, человеком и из того времени, и из нашего – и человеком очень естественным в своих проявлениях. В ней нет ничего такого, чтобы позволило бы нам заподозрить ее в бессердечии.
ЕП Ну, так она и не бессердечна! Хорошая драматургия тем и хороша, что даёт характеры и создаёт ситуации, в которых эти характеры так или иначе проявляются. Мы и про себя-то даже не знаем, как проявимся в той или иной ситуации, правда?
Мы сами себе видимся какими-то определенными, а со стороны можем казаться совсем другими. А Гурмыжская, она... она просто хочет почувствовать себя молодой, она хочет любви и использует те средства, которые работают. Она покупает, дает деньги. Если бы это не работало, она бы какие-то другие средства использовала. Она не отрицательный персонаж совершенно!
В «Лесе» вообще нет отрицательных персонажей в таком буквальном понимании, нет изначально подлых или мерзких. Мне кажется, там все просто хотят счастья, но каждый его понимает по-своему. Для Счастливцева это наливочка: ты проснулся, и ее не надо искать, она уже есть – вот и счастье. Для Гурмыжской счастье – чтобы ее любил этот несчастный гимназист. А для гимназиста тоже счастье в своем. Он не может, ни при каком раскладе не может вернуться к маменьке в город. Поди знай, почему, но ему там очевидно было плохо. Может, били его там. И он готов на все, лишь бы не возвращаться.
И как только мы понимаем, вскрываем эти обстоятельства жизни людей, история становится живой. Пьеса – как семья, когда про каждого знаешь что-то из его жизни. И вот все собираются за столом, ты смотришь на них и думаешь: какой смысл на них обижаться или сердиться? Они такие, какие есть. Это моя семья, родные и близкие люди. Даже если их поведение мне в данный момент не нравится.
Что еще очень важно: у Островского, на мой взгляд, во всех пьесах, и в этой, в том числе, есть столкновение мировоззрений. Даже не характеров, а именно мировоззрений. Вот есть человек, который считает, что деньги определяют все. И это не плохой человек. Он так считает, и его жизнь подтверждает ему это. А для кого-то, как для Несчастливцева, в жизни главное – творческая искра, искренность и правда, как в жизни, так и на сцене. Ну, он и никому помочь не может, денег у него нет. Вот он Аксюше отвечает: «Ах, если б я знал, если б я мог». Ну так ты подумай заранее, отложи или не разбрасывайся деньгами, и потом сможешь кому-то помочь! Но это не в его жизненной парадигме. Или Восмибратов. По своим законам он абсолютно прав! Да если б он отдавал эти расписки и деньги направо и налево, у него б ничего не было. Сын его непутевый никому бы нужен не был. Ему надо о будущем думать, за свое отвечать. Тут нет, на мой взгляд, однозначности, кто прав, а кто неправ. Там своя правда жизни у каждого. Мне этим как раз Островский очень нравится.
Мишель Вюйермоз, игравший Несчастливцева в «Лесе» Фоменко в «Комеди Франсез», вспоминал, что выпил с режиссером не одну бутылку водки, подбираясь к сути своего персонажа, разбираясь с понятием «русской творческой тоски». Но у наших актеров она, что называется, врожденная. Как вы их настраивали на Островского?
ЕП Эта пьеса Островского – про театр, поэтому для наших актеров она прежде всего про них. Тот же Слава Ковалев, он, во многом, и сам Несчастливцев – с этой творческой тоской, с огромным желанием (и способностями!) сыграть все роли мирового репертуара, с широтой души и поступков. Но за творческим самочувствием мы, конечно, отправились в гости к автору: свой подход к Островскому мы начали в Щелыково. У нас была первая читка на веранде дома Островского. Мы пили чай, была весна, было холодно и был очень сильный дождь. И это было странное, удивительное ощущение. Спектакль, наполненный водой, начинался в дождь.
Главной нашей задачей было уйти от заданности. Островский этой заданностью просто зарос. Гурмыжская – вот такая. Аксюша – вот такая. Это все нужно было счистить, чтобы остались не персонажи с заданными образами, а люди. «Аксюша воспитывается в доме Гурмыжской». Что это такое? Как? Сейчас это что? Представим себе, что Анна Ардова просто берет в дом какую-то девочку, и она живет у нее. Как это на себя примерить?
Нам важно было найти какие-то точки соприкосновения, какие-то объяснения. Почему она это делает, как она хочет себя позиционировать в обществе? Или она это делает для себя, по своим каким-то причинам? Что там у нее было в прошлом, почему она уехала в эти Пеньки несчастные и там себя «схоронила» вот уже на 6 лет, спрятала от чего-то? Мы очень много времени провели именно за этими разборами. Мы разговаривали, обсуждали, чтобы эти уже далекие от нас обстоятельства «Леса» стали для нас понятными. Основная работа была за столом.
Когда вы начинали читать, уже знали, что будет вода?
ЕП Не помню точно, но думаю, да. Как правило, когда мы начинаем репетировать, Владимир Арефьев, наш художник, уже представляет макет.
Тема воды кажется очень важной для Островского и темой жизнеообразующей и очень многослойной: и жизнь, и стихия, и дорога, и свобода, и смерть. В вашем спектакле вода невероятно красиво вписана в сцену, и даже этой красоты было бы достаточно для ответа, но все же что здесь вода для вас?
ЕП В нашем спектакле вода – стоячая. Это в какой-то степени соответствовало не только Островскому и атмосфере пьесы, но какому-то нашему внутреннему состоянию, моменту, когда все застыли и не знали, что будет дальше. На самом деле, конечно, воду можно «считать» здесь очень по-разному. У нас даже шутка такая была. Помните, в пьесе Несчастливцев говорит про «тёплые слёзы артистов»? Так вот это артисты, игравшие в пьесе, столько наплакали. Тут и наши слезы тоже есть, конечно.
Мы с Владимиром Арефьевым на самом деле много работаем с водой. Он в свое время сформулировал очень просто и точно: вода – это фактура. Когда мы делаем пол деревянным, никто же не спрашивает, почему пол деревянный? Мы привыкли к тому, что дерево – это фактура, материал, из которого могут быть сделаны пол, стены, мебель. А мы берем другой материал – воду – и делаем его фактурой. У нас был спектакль «Месяц в деревне», где все время шел дождь. Есть «Евгений Онегин», где тоже есть вода и настоящий лёд. Мы любим работать с водой как с выразительным материалом. Делаем из нее пол, создаем атмосферу так же, как может создавать ее дерево. Но поскольку эта фактура очень непривычна для людей, она пробуждает фантазию. И зритель начинает думать: а что это, что это означает? Это еще один инструмент работы с восприятием истории. Знаете, как у художника есть стандартный набор инструментов: холст, кисть, пастель, акварель. И вдруг он начинает рисовать чем-то совсем другим. И сразу вопрос: а почему чем-то другим? А почему бы и нет?
Актёры как это восприняли?
ЕП Актёрам, конечно, непросто. Это и совсем другой звук, звуковая среда, и довольно холодно. Особенно холодно было репетировать. У нас по гримеркам до сих пор стоят высокие охотничьи сапоги с валенками внутри. Но они понимают, что вода тут – часть создаваемого нами мира, важная часть. Ну, и кроме того, тут еще своего рода амбиция, вызов: воду надо переиграть, победить. Чтобы зрители, выходя из зала, запомнили, в первую очередь, не воду, а людей, актерские работы, образы, историю. Сценография очень эффектная, очень красивая, но запомнить должны людей – и за это надо побороться.
Финальный монолог Несчастливцева в чем-то рифмуется с финальными размышлениями Джулии Ламберт в «Театре» Моэма. Его «мы – актёры, комедианты – это вы» с её «только мы и есть настоящие». Островский, как кажется, любит, сочувствует прежде всего именно настоящим, персонажам чистым душой в мире лицемерия и ханжества. А у режиссера есть любимые герои?
ЕП Нет, думаю, у меня не может быть любимых персонажей, потому что тогда спектакль не получится. Я не могу себе этого позволить. Ну хорошо, я понимаю, что в «Евгении Онегине» мне гораздо симпатичнее Татьяна, чем Онегин. Так и Пушкину она симпатичнее. Но роман-то он назвал «Евгений Онегин», а не «Татьяна»! Тут дело не в симпатии, а в правильной расстановке сил, в выборе главного героя, реального или «обманки». «Лес» в этом плане совершенно замечательный образец драматургии: главным героем может быть кто угодно.
Но опять-таки важно не кто главный герой – важно рассказать историю. И рассказать так, чтобы все персонажи были живыми. История – как канат, который собран из множества веревок. И если одна будет толще других, из другого материала, деформированная – история не сплетется, не свяжется, не скрутится.
«Лес» – ваш второй опыт сотрудничества с TheatreHD. Знаем, что вы настороженно относитесь к формату показов спектаклей в кинотеатрах, но количество людей, счастливых от того, что смогли увидеть вашего «Сирано де Бержерака» в МХТ по всей стране, хочется верить, убеждает вас, что все не зря. «Лес», мы уверены, тоже ждет прекрасная кинокарьера. Понятно, что теряет спектакль, снятый для кино. А как вам кажется, что он приобретает? Вам, как режиссеру спектакля, пришлось адаптировать что-то под съемку?
ЕП Нет, фактически ничего не адаптировалось, разве что пришлось работать с микрофонами, потому что вода, как я уже говорил, влияет на звук. Особенно в сценах, где артисты прыгают в воду, приходилось на это обращать особое внимание, чтобы не было «грязи» в звучании. Я наблюдал за процессом съемки, заходил в «волшебную комнату» режиссера трансляции, смотрел на то, как в режиме реального времени переключаются камеры, планы – и это было потрясающе! Команда работала очень профессионально: у них был сценарий, раскадровка спектакля, они точно знали, в какой момент что происходит, на кого переключать план.
Я не то, чтобы скептически отношусь... Андрей Александрович Гончаров вообще запрещал снимать свои спектакли – и их практически не осталось в записи... Просто это другой вид искусства. В театре, когда зрители сидят в зале, монтаж осуществляет сам зритель. Конечно, я, как режиссер спектакля, делаю свой «монтаж», у меня свои, условно говоря, крупные планы, свои инструменты, свои акценты. Я их использую, а потом зритель в зале или считывает их, или не считывает, восприятие и выбор за зрителем. Здесь же, в записи, уже есть «заданность». На кого смотреть, на ком акцент – определяет режиссер трансляции. То есть у зрителя тут менее свободный выбор, меньше возможностей.
Но если брать пример того же «Сирано», я понимаю, что зритель, посмотревший спектакль из, скажем, 17 ряда партера, тут получает возможность увидеть глаза, увидеть слезы – в театре, конечно, такого зрительского опыта не будет. А для людей из других городов это, в принципе, единственная возможность увидеть спектакль. Ну, и замечательно, что спектакль таким образом сохраняется. Спектакль – живая ткань: прошло время, поменялся состав – и он уже другой. А запись сохраняет его, даёт возможность увидеть таким, каким он был. Конечно, это счастье.
